Бабушкины носки. Вернее носки от бабушки.

Простыл я. Простыл как бобик. Зима нонче подкралась как-то незаметно, я работал во дворе по хозяйству, видимо вспотел и простыл. Ещё и про сауну забыл, не начал её вовремя поздней осенью включать, это тоже сказалось на ослабшей иммунной системе.
А болеть очень уж не хотелось. Осень на дворе, сезон охоты в разгаре, ещё и парень из Квебека в гости на охоту приехал. А тут глаза горят, знобит, из носа бежит ручьём, в горле першит. Хреново, короче.
Медикаменты я не ем. Начал налегать на чай с малиной и на мёд, но было уже поздно. Походил, пострадал, и вспомнил про шерстяные носки. Полез в комод, нашёл их. Шерстяных носков у меня много. Но они обычно связаны из буржуйской искуственной шерсти, или из распущенных свитеров и прочих вещей. Но есть одна пара из настоящей овечье шерсти. Ух как не любил я их в детстве, такие колючие носки. Но на сей раз надел с удовольствием. Ногам постепенно стало тепло и уютно, а в голову полезли всякие мысли и воспоминания.

С самой колыбели рос я у бабушки. Бабушка моя была на все руки мастерицей. Варила деликатесы, пекла вкусности неописуемые. И к тому же была знатной швеёй, чем и подзарабатывала себе на жизнь, обшивая односельчан. И много вязала. Дедушка ушёл из жизни рано, и она сама держала большой дом и хозяйство. Держали мы овец. Кормить особо их было нечем, и бабушка старой литовкой косила им бурьян. Его мы складывали в копёшки, и я искренне считал, что овцы его очень любят. В основном в бурьяне была горькая полынь. Я до сих пор люблю этот чудный запах полыни, собираю её повсюду, ложу в сауну для запаха. Но вернёмся к нашим баранам. Овцы зимой жили в сарае, в загончике, кушали бурьян, строго смотрели на меня, топали копытцем. К весне в их загоне пол поднимался на добрый метр. Мы весной эту утрамбованную смесь навоза и объедков и трухи резали штыковой лопатой на пласты. Пласты эти складывали в пирамидки и они сохли на солнышке. Осенью правдами и неправдами умудрялись достать флягу солярки, и такой вот сухой кирпич из кизяка, если обмакнуть его в солярку, являлся самой лучшей растопкой для печи.

Иногда одного барашка мы резали. Приходил какой-нибудь угрюмый дядька и колбасил его. Радости от этой процедуры не было, но потом было свежее мясо. А в тёплую пору, в эпоху без холодильников и морозилок, это был настоящий праздник, иметь на столе мясо.
Весной овцы ягнились, как правило приносили двух ягнят каждая. Иногда с ними нужно было няньчиться, и даже кормить из соски. Но потом овечка-мама забирала их, или находилась добрая приёмная мама. Короче система работала гораздо лучше, чем у людей.
Овец мы стригли, дважды в год, весной и осенью. Дурацкими ножницами. Иногда бывало нечаянно порежешь овце шкуру. Мазали вонючим дёгтем и ранки заживали. Овцы после стрижки выглядели смешными и нелепыми, но быстро потом обрастали. А состриженную шерсть мы собирали в мешки, часто сдавали её государству. А из остальной шерсти бабушка творила чудеса. Она выдумывала такие вещи, до которых никто бы не додумался. Постирала шерсть и высушила её на солнышке. Потом купила ткань и сшила большое одеяло. Внутри ровным слоем наложила шерсть и потом простегала одеяло, что-бы шерсть не сбивалась в комки. Ах, какое это было тёплое и уютное одеяло. Пользовались мы им до самых девяностых годов. Это вам не синтетика.

А в основном всю шерсть бабушка пряла. Старенькая прялка всегда стояла у нас где-нибудь неподалёку. А сколько я её ремонтировал! Ума у меня особого не было, навыка или инструментов тоже, и шаманил я её как мог, на соплях. Прялка работала и скрипела, когда шнуры слетали с деревянного колеса бабушка терпеливо надевала их назад, и подкручивала и регулировала, и прялка то шептала, то скрипела, но пряла и пряла и пряла. Так мы и жили, бабушка пряла, я я сидел зимними вечерами за книжками. Иногда я читал вслух. А иногда книга была до того захватывающей, что послушать её в гости приходили бабушкины подруги. Так мы допустим всем селом прочитали "Матерь человеческая". Но в основном все вечера мы конечно коротали с бабушкой вдвоём.
Пряжу с бобины бабушка сматывала в длинные кольца, и тут я сидел как остолоп с вытянутыми руками, а пряжа наматывалась на мои куки. Потом эти мотки стирались. А потом, после просушки, я опять сидел с вытянутыми руками и держал эту пряжу, а бабушка виток за витком снимала её с моих рук и сматывала в клубки. И потом, когда таких клубков у нас было много, бабушка начинала вязать.

Сидел я надиване, простывший, в бабушкиных носках, и вспоминал. Вязала она мне варежки. И не простые варежки. Когда я был мальцом и когда нас невозможно было загнать домой, ибо рубились мы в хоккей клюшками вырезанными из кривой молодой берёзки, тогда варежки у нас горели как огонь. И бабушка придумала необыкновенную пряжу, толщиной чуть ли не в карандаш. И вот такие варежки не только обалденно грели мне руки, но и служили мне верой-правдой. Даже позже, когда я уже женился и ходил зимой на охоту, я просил бабушку связать мне такие вот варежки. Наверх надевал галицы, чтобы сберечь эти варежки, и были они вечными. По мере моего подрастания бабушка вязала мне более изысканные варежки, не только с отдельным большим пальцем, но даже с отдельным указательным пальцем. А мой вязаный свитерок-безрукавка многие годы являлся предметом зависти всех окружающих. Ибо по форме он не уступал крутым американским футболкам-безрукавкам, а полосы разноцветной шерсти полыхали как радуга. Носил я его уже будучи взрослым, работая в школе.
И у меня всегда были вязаные носки. Всегда. Я их не любил, они кололись, и под низ я надевал магазинные тонкие носки. Но вязаные носки носил исправно, даже в институте в общаге, ибо воевать с сибирскими морозами в одних советских чудо-ботах было не сладко. А уж охотиться целыми днями на морозе, в кирзовых сапогах - тем более.

И уже когда я вырос и женился у бабушки всегда был для меня подарок - пара новеньких вязаных носков. Я их охотно брал, благодарил как мог. Но никогда не задумывался, что же они значат, эти вязаные носки.

А теперь вот надел их, эти носки, и дошло до меня, будто током пронзило. Ведь в каждой прядке, в каждой петельке, в каждой нитке была со мной часть бабушкиных мыслей, часть её души, тепло её стареньких рук. Сидела бабушка вечерами, перебирала спицы, вязала. Вроде и нужды уже особой не было, жили уже все в Германии, были в достатке и обеспечены, да и работали все в тепле. Но не могла бабушка сидеть без дела. Да и очень ей хотелось сделать нам что-то приятное, от души, порадовать чем-нибудь таким, чего ни в каком магазине не купишь.
Сидела бабушка, вязала, и мысли простые текли неторопливо, как пряжа, виток за витком, петелька за петелькой. Думалось про жизнь, вспоминалась молодость. Такое короткое супружеское счастье, такие короткие годы счастья. Но больше вспоминались кошмары. Как вздрагивала по ночам и даже днём, от любого стука и шороха. От стука в окно или в дверь. И как по сей день заставляют вздрагивать любой звонок в дверь, любой звонок телефона, как непроизвольно замирает сердце в ожидании беды. Но не чекисты на пороге. И не продразвёрстка. Не отберут грудного ребёнка, не арестуют и не отправят в советский концлагерь под названием трудармия. И вообще уже не арестуют просто так, ни за что, и не уведут в ночь. И не сгинут родные и близкие и знакомые навечно, без следа и без вести. И тронет грустная улыбка губы, когда подумается о всех тех мудаках, которые хвалят Сталинские времена. Пусть милует их кара эта, от незнания они такие глупые.

А мысли постепенно переносятся в современность. Жизнь вроде наладилась у всех, у сына вот семья хорошая, и жена умница, и деток вырастили на славу, и внуки пошли хорошие. Валерка вон вроде успокоился, образумился, уже не так сильно обратно в Россию рвётся, и семья славная у него, и парнишки отличные, умницы, и жена красавица, хозяюшка. И Андрюшке повезло, и с женой, и с работой. Характер золотой у парня, и жена у него такая же, умница. И Наташенька своё счастье нашла, и от неё правнучку дождалась. И у дочери всё хорошо, все дети приней, хоть душа не будет болеть и рваться к детям назад, в Россию. Витька паразит пить наконец-то перестал, совсем этот проклятый Афганистан ему жизнь сломал. И у Валентины всё хорошо, дети хорошие, и внучата пошли. Все при деле, все работают. Лишь Вовка внучек на чужбину уехал, в Канаду, и не звонит и не приезжает. Ну значит и у него всё хорошо, с такой женой умницей он нигде не пропадёт. И детки у них уже большие, хорошие девчата, всегда помогут когда нужно.
Ну вот, опять задумалась и со счёту сбилась. Какая это была петелька по счёту? Опять придётся распускать последний ряд. Но ничего, скоро вот закончу эту пару, приедет внучок в гости и отдам ему, пусть носит на здоровьичко, пусть вспоминает добрым словом.



А это мы с бабушкой.