Моей бабушке, Кнорр Анастасии Адамовне, посвящаю.

3 января 2013 года, не дожив трёх дней до своего 93-го дня рождения, ушла из жизни моя бабушка. Ушла молча, не просыпаясь, не страдая от мучительной боли. Последние двадцать лет она жила в Германии, в семье своего сына Лёни. Не в доме престарелых, не по больницам или чужим углам, а у родного сына! В последние годы она чень ослабла, в последнее время почти не поднималась с постели, а под конец её зацепила сильная простуда. И она просто угасла.

Меня это очень сильно потрясло. Даже в 50 лет становиться сиротой больно. И я до сих пор хожу сам не свой. И этим скупым рассказом я просто хочу отдать должное ей, великому человеку в моей жизни!

Родилась бабушка в 1920, в Ростове на Дону. Часто вспоминала саратовскую область, Майкудук, где-то там мол жила родня и жила она ребёнком. Её мама умерла когда бабушка была малышкой, и остались бабушка с сестрой Евой и братом Каспером полусиротами. Переехали в Северный Казахстан, ибо там было полно земли и можно было развернуться и работать. А работать её предки, русские немцы, умели и любили. Отец женился на другой. А потом скончался и отец. Ибо пожить ему так и не дали, и лишь он встал на ноги и заимел коровку и лошадку налетели голожопые бездельники и раскулачили его. Бабушка вспоминает, что был у него лишь один костюм из мешковины, который стирал ему соски на груди до крови. Такой вот был кулак. И жила бабушка у мачехи, и до самой старости поддерживала она самые тёплые отношения не только с родными братьями и сестричками, но и с приёмными. Жили они далеко друг от друга, многие в Караганде, но как могли навещали друг дружку. И я до сих пор помню их всех, и помню как мы почти ежедневно ходили в гости к её сестре Еве, которая жила от нас буквально через 3 дома.

Давайте по порядку. Бабушка была русской немкой. Её девичья фамилия Вагнер. И жила она в посёлке, где жили лишь русские немцы. Село Катанай, Мамлютского района, Северо-Казахстанской области. Вначале они жили в саманной мазанке. Потом она вышла замуж, за Кнорр Егора. И так начался наш клан. У Егора был брат Клим (Климентий), а у него было восемь парней богатырей и дочь, и так началась наша династия. Хотя жизни у бабушки особой не получилось. Дед её очень любил, и сам был трудолюбивым и рассудительным мужиком. И очень хозяйственным. Жили в саманном домике. В 1941-м родили дочь, Ирму, мою маму. А потом началась война. И мудрое советское правительство решило, что кроме врагов напавших извне в стране есть внутренние враги. Те немцы, которых в 1863 пригласила царица Екатерина, ужаснувшись от увиденного в России и в надежде поднять уровень ужизни в этой стране. Всю немецкую автономную республику стёрли с лица земли, людей вывезли в Казахстан и другие азиатские республики. Вывозили зимой, в скотских вагонах, без вещей. Выгружали на полустанках, в надежде, что те не выживут. Но люди в мёрзлой земле копали норы, называли их землянки, и так и перезимовали. Потом советским правительством была создана так называемая трудармию. Загребли туда всех мужчин, и даже женщин. Отрывали от груди младенцев, и забирали матерей в конц... в трудармию. Дед много расказывал об этой армии. Вернулся он в 1952 году, выжил. Рассказывал о сотнях трупов. Его типа списали, отправили домой помирать. Мама была уже почти девушкой и впервые увидела отца. В 1953 году у неё родился братик, Лёня, который стал моим дядей, воспитателем, отцом и наставником.

Дед работал лесником. Любил лошадей. И голубей. Эту любовь к голубям он передал и сыну, Лёня разводит голубей и по сей день, уже живя в Германии. Дед построил в Катанае, в Казахстане, деревянный дом. Красивый рубленый дом. А в огородчике ещё долго стояла мазанка, служившая летней кухне. А землянку превратили в подвал, в погреб.

Мама вышла замуж за красавца русского парня, за кудрявого Славку Черепанова, сына донского казака Савелия (Саввы) Черепанова, бабушка которого была цыганкой. Выяснилось, что был Славка баловнем судьбы, и кроме как пить водку ничего не умел. Его трудовая книжка была распухшей, со многими вкладышами. В 61-м родилась моя сестрёнка Валя. В 63-м родился я. У деда и бабушки сердце обливалось кровью. Получилось так, что молодые в это время жили со стариками, и решили отделяться и уехать. Дед сказал, чтобы меня оставили у них. И так я остался у деда с бабушкой. Не плакал, не кричал, просто лежал в коляске и рос. Дем умер в 1969 году, в апреле, после мучительных болезней, оставленных трудармией. И остались мы с бабушкой одни.


Вот это вот чучело усыновила и воспитала моя бабушка.


Жили мы с бабушкой хорошо. Я всю жизнь не до конца осознавал, что выпало на плечи этой женщины. Она ведь и не пожила толком. Но она никогда не жаловалась. Дед её любил и не разрешал работать, поэтому пенсии никакой не было. Да и какая там пенсия, если всю жизнь она работала за палочки в тетрадке, за так называемые трудодни. Вспоминала как по ночам зимой бегали на поля, искали замёрзшую картошку. И колоски. Как объездчик на лошади хлестал их кнутом. Как уводили людей по ночам навсегда, выполняли план. Как по ночам боялись каждого шороха. Её воспоминания были моими сказками. Я слушал. Она не таила зла ни на кого, не ругала никого. Просто вспоминала, рассказывала, ибо был я маленьким, телевизора у нас не было, радио тоже, и так мы коротали зимние вечера. Зла она не таила, ни на страну, ни на власть, это даже в голову ни ей и никому из односельчан не приходило. Ведь это была Родина, горячо любимая Родина. Я слушал. Был я большеголовым, упрямым, тупым. Анализировать не мог, но слушал и запоминал её истории. Как в годы войны привозили в Казахстан чеченцев и ингушей. Как выбрасывали их там, и как жили они вместе и делились чем могли. Как мёрли они как мухи. Работали за еду, рубили дрова, побирались, жили в землянках. Вспоминала их по именам, помнила всех Махмедов и Махмудов, и их жён. Когда я был мальцом я помню как приезжали некоторые чеченцы к нам в деревню. Одетые небогато, без багажа, автобусом, лишь проведать места ссылки и повидаться с людьми. Бабушка их всех ещё помнила. Ну и разумеется жили мы в Казахстане с казахами. Они были нашими и друзьями и спасителями. Не дали згинуть в первую зиму, когда народ рыл мёрзлую землю. Казахи жили небогато, но оставались людьми, помогали чем могли. Их поговоркой было, что руский плохой, а немец хороший. Бабушка часто смеялась и повторяла как они говорили "урус дэды, немес джаксы". И так мы стали побратимами с казахами навечно. Не по книжкам и пионерским сказкам, а братьями по жизни, по искуству выживания, иногда против общего противника в лице советской власти.

Война. Для меня мальца она лучше всего описана бабушкой. Где-то наверное были воины, и битвы, и победы. Но была и трудармия. Были голодные измождённые люди в тылу. Которые уже физически не могли держать свинью или корову, ибо налог был выше реального. С каждой свиньи нужно было сдать столько то килограмм сала, с коровы столько то килограмм масла, а с овцы шерсть. А ведь не все коровы доились, а если доились то было не до сметаны и не до масла. И так вошли в моду козы, которых шутя называли Сталинками, ибо на них не было налога, но было и молоко, и мясо. И я прекрасно помню, как косили мы с бабусей бурьян нашим овцам на зиму, как из овечьего кизяка делали кирпичики для растопки печи, как сушили их пирамидами. Но назад к войне. Не знаю, как там было на передовой, но между недоговорённых строк из бабушкиных воспоминаний я понимал, как жилось в тылу. Голодная нищая деревня и один бригадир на сотни баб. И если что-то было нужно от советской власти, то ею был бригадир. Если под него не ляжешь, то ни хера не получишь, даже своего, заработанного. А голодных детей кормить было нужно. Об этом в книжках не пишут, и не учат на уроках истории. И с тех пор я ненавижу все армии и все войны. Да, великие герои, бряцайте медальками, защитили вы страну, пока ваших жён и матерей в тылу свои же и трахали. Засуньте эти медали себе в зад и прощения у них просите денно и нощно.

Но люди верили в светлое будущее, голодали, пахали. И радовались, когда закончилась война. И когда много лет спустя стали возвращаться из трудармии те немногие, выжившие и уцелевшие. И радовались, когда в 56-м сняли комендатуру и запреты, и начали выдавать паспорта, и разрешили наконец выезжать из деревни. И радовались, когда в 70-е их сыновей начали брать не только в стройбаты и дезбаты. И когда их детей стали в 70-е и 80-е назначать на руководящие посты и даже принимать в партию. Часто бабушка вспоминала про 1953, когда умер Сталин. Когда вся стана была в трауре, когда стояли они в чёрном под колоколом громкоговорителя часами и не знали, что теперь делать и как дальше жить, и неслось из колокола "Товарищи, умер наш стальной Сталин". И я по сей день не пойму тех дебилов, кто скучает по Сталину и хотел бы его назад. Спасибо тебе за это, бабушка. Что не умея читать и писать ты умудрилась дать мне самое лучшее в мире образование. И всячески поощряла меня сызмальства, прося читать ей вслух повести и целые романы.

Так мы и жили с бабушкой. Держали хозяйство, курей, овец, поросят, корову. Денег не было совсем, ниоткуда. Бабушка была прекрасной швеёй, и иногда шила односельчанам платья. Замеряла, выкраивала, строчила на старой ножной швейной машинке. Плата была в среднем три рубля за платье. На эти деньги мы шикарно жили, покупали сахар, а иногда даже карамельные конфеты. А потом бабушке дали пенсию по старости. По прежнему она была никто, не было ей положено ни угля, ни дров, ни сена. И я с детства научился воровать у страны, брать то, что нам положено. Уже мальцом бегал с мешком за плечом ночами на зерноток, ибо курей нужно было кормить, и нужна была мука. А из этой муки бабушка пекла самые изумительные в мире вещи. Не будем о ватрушках и калачах, она пекла пироги, о которых ничего не пишут в кулинарных книгах. Из яиц. Из паслёна. Из щавеля. Из земляники. Да из чего угодно. И мы вместе работали в огороде и огородчике. И ходили в леса, собирали костянку, землянику, смородину, щавель. Исходили сотни километров. Благодаря бабушке я стал великим ходоком, и никто по сей день не может идти рядом со мной, все жалуются, что не успевают. Благодаря бабушке я собираю любую ягоду как рекордсмен, когда у других лишь закрывает дно у меня уже половина. Она просто научила меня работать по настоящему, всегда и везде. Не угрозами, не приказами, а добрым словом. Все педагоги, включая Макаренко, могут нервно курить в сторонке. Я пахал на всю ивановскую. У соседей были почти взрослые сыновья, но если нужно было что-то сделать, то они просили поработать меня. Бабушка иногда уже нервничала и ворчала. Её любимым методов была уловка - Вова, давай полей огродчик и почисти у свиней, а я тебе приготовлю что-нибудь вкусненькое. А как она готовила! До 76 года у нас не было газовой плиты, всю пищу мы готовили на печи, зимой и летом. А зимой я иногда спал на русской печи, после того как там испекли хлеб. Бабушкина кухня стала для меня самы великим наказанием в моей жизни. Я на нюх не переношу пиццу и другие изобретения современности. Меня тошнит от жратвы в самых изысканных европейских ресторанах. Я просто не могу жрать их блюда и нюхать их соусы и подливы. Ни в Германии, ни в Северной Америке. И жена часто вздыхает, когда я ей внушаю, каким то или иное блюдо должно быть. Ведь бабушка из ничего могла сделать собственный сыр, так называемую брынзу, могла сварить не простой, а белый кисель, домашнее самодельное сгущённое молоко, "ленивую" колбасу, конфеты из детского питания, да мало ли чего. Я точно знаю, что могу выжить даже после ядерного взрыва. Бабушка научила меня солить и коптить мясо. Не просто коптить, а по настоящему, горячего копчения, окорока и целые туши. Шила мне тулупчики и куртки для работы и охоты. Вязала свитера и безрукавки. И сейчас один из ящиков в моём комоде наполнен шерстяными носками, связанными бабушкой. Берегу я их, не ношу, ибо лишь такие носки согреют меня в лютые морозы. Моими игрушками в детстве были подножье швейной машинки и прялка. Сучили и пряли мы овечью шерсть, и уже позже я как мог ремонтировал эту старенькую прялку. И даже стёганые тёплые одеяла из овечьей шерсти делала бабуся сама. А в доперестроечные годы и в пору дефицитов шила бабушка мне и трусы, и галички, и всё на свете. Осенью резали мы шляпки подсолнухов, и бабушка сушила их на чердаке и потом выколачивала из них запасы семечек на всю зиму. И зимой по вечерам мы сидели и щелкали необычайно вкусные жареные на сковороде семечки.

Бабушка была высокой, стройной и красивой женщиной. С благородными чертами лица. И трудная жизнь не согнула её в дугу. Жила она не горбатясь. Она всегда за кого-то переживала. Всегда не спала, всегда волновалась, всегда боялась. Ждала нас когда мы уезжали на воровской промысел ночью. Или ждала нас из очередной поездки в город. Или когда мы ездили за сеном или соломой. Или за ягодами. Даже в самые последние дни своей жизни она ждала в гости внучку, что-бы посмотреть на правнучку. И каждые пол-часа спрашивала, где же мол они, когда же они приедут. Вот так она и прожила всю жизь. Всегда её сердце обливалось кровью - за родителей, за мужа, за родных, за детей, а потом и за внуков и правнуков и даже пра-пра-правнуков. И если кто-то мне скажет, что нужно поменьше волноваться и не переживать, что нужен полный покой , что так дольше проживёшь, то я только улыбнусь. Пусть они живут долго и скучно и оторожненько, меня же бабушка научила жить душой и сердцем, а не разумом. И враньё то, что переживая за других и отдавая им свою любовь мы укорачиваем свою жизнь. Неправда это, и моя бабушка всей своей жизнью опровергла это нелепое предположение. И все бессонные ночи и молитвы и пролитые слёзы не укоротили её жизнь, а наполнили её глубочайшим смыслом.

Я живу на другом континенте, очень далеко, и к бабушке приехать не смог. Пока она хорошо слышала мы общались по телефону, потом как-то по скайпу. Была она уже совсем слабенькой. Но в моей памяти она навсегда молодая, весёлая. Как в тот тёплый летний день, когда был я мальцом, и мы пошли в лес за земляникой. И с полными бидончиками душистой земляники шли мы назад босиком по просёлочным дорогам. И грянул летний ливень, и промокли мы вмиг до последней нитки. Но шли дальше и разговаривали. И когда посреди открытых полей приспичило мне в туалет по малой нужде и сказал я об этом бабушке, то рассмеялась она и сказала: "А знаешь что, Вовка? Писай-ка ты в штаны. какая уж теперь разница-то?" И научила она жить меня просто, без понтов, без выдрибонов, научила быть таким человеком, каким была она сама - простой, скромной, мужественной и трудолюбивой женщиной, с огромным сердцем, в котором хватило любви на всех. Женщиной, потерявшей родетелей и мужа, но давшей жизнь многим другим людям, и ставшей матерью для своего внука Вовки.

Когда Ельцин полез на танк и началась перестройка то жизнь как-то изменилась. И когда мы, растерявшиеся и ошеломлённые изменениями, спросили её совета, то она, пожилой человек, не побоялась бросить всё в 73 года и двинуться в неизвестное. Сказала, что нужно ехать, что дедушка бы это поддержал и одобрил, что нужно врозвращаться на "родину предков". Тем более учитывая поворот событий, где внезапно опять все стали нежеланными гражданами той или иной новоиспечённой республики. Зла на страну она не таила, Родину любила, до последней минуты своей жизни скучала по старой родине, и разговоры были только о ней. Но назад возвращаться не хотела! Добрыми словами вспоминала эту прекрасную страну и чудесных людей - русских, казахов, киргизов, татар, украинцев, белорусов, чеченцев, ингушей, кого угодно, вспоминала всех многочисленных родственников, знакомых, друзей и подруг, смешавшихся и переженившихся на разных национальностях.
И когда вы, казахи и киргизы, строите границы и таможни и вводите свой язык и свои деньги, я вас как-то понимаю. Но я категорически не понимаю попыток привить национальную неприязнь и ненависть между народами любых стран и республик и государств. Не понимаю того, что произошло между Россией и чеченами или ингушами. Да, может они не ангелы, но наши старики и родители вместе дерьмо жрали, и дохли вместе, и выживали вместе. Что вы-то делите теперь? Землю? Деньги? Славу? Власть? Как говорят немцы - кто же вам в мозги насрал-то, а? Нет наций лучше или хуже. Нету! И не будет. Попробуйте усвоить эту простую истину, которой меня научила моя бабушка, а её в свою очередь научила жизнь. И лишь в память о моей бабушке, Анастасии Адамовне, я пытаюсь вам напомнить об этом.

Моя бабушка, фото на паспорт, восьмидесятые.



1996 год. Первые годы жизни в Германии. Справа Наташенька, дочь Лёни.



Подарок от прабабушки - десять немецких марок.



Бабушка и моя дочь Катя (переходный возраст). Январь 1996.



Моя жена Оля, я и бабушка. Начало девяностых.



В гостях у моих самых родных в мире людей. Лёня, бабушкин сын, я , моя жена Оля, бабушка, и Лёнин сын Валера. Живём бедновато, только лишь обживаемся в Германии.



Три самые дорогие женщины в моей жизни. Моя красавица жена Оля. Моя горячо любимая бабушка. И моя мама.



А когда я женился в далёком и слякотном 1987, то на мою свадьбу сквозь грязь, холод и бездорожье из всей моей родни приехала на попутках она, моя бабушка. Как всегда, всё бросила и приехала выручить и поддержать своего самого любимого внука. На снимке второй день свадьбы, Олина мама, моя бабушка, Олин дядя Миша и Олин папа.



Это мы с бабушкой.



А так пока всё потихоньку, без особых новостей. Жизнь стала грустнее и пустоватой, не стало близкого мне человека. Но нужно жить, жизнь продолжается. Низкий поклон тебе, бабушка. Прости меня за всё.